Следуя по стопам Фрёзе, Гётшинга, Роделиуса, Шульце и Мергенера, Robert Schroeder присоединяется к очень избранному списку пионеров электронной музыки, отмеченных премией Schallwelle. Его имя заслуживало бы включения в этот славный список, даже если бы он записал всего один альбом: первый, Harmonic Ascendant, вышедший в 1979 году на лейбле Клауса Шульце Innovative Communication. Этим альбомом Роберт Шрёдер реабилитировал фигуру музыканта, которая в области электронной музыки отошла на второй план по сравнению с фигурой техника. В Бохуме, под куполом планетария, он вспоминает о генезисе Harmonic Ascendant и рассказывает о том, как он сам создавал свои первые инструменты. Его 36-й альбом, Velocity, только что вышел на лейбле Spheric Music.
Как Вы пришли в музыку?
Моя музыка идёт от сердца. У меня нет музыкального образования. У меня даже нет никакого образования в области электронной музыки. Свои первые синтезаторы я собрал сам, ещё в 1975 году. В то время коммерческие синтезаторы были слишком дороги. Moog не стоил меньше 3000 марок. Но мне было интересно, потому что я был поклонником Клауса Шульце и хотел тоже заниматься музыкой. И что же я сделал? Я решил делать свои собственные машины. В этом нет ничего необычного. Многие другие группы того времени, например, Kraftwerk, тоже делали свои собственные машины. Для меня это было не так уж плохо. Я думаю, что это часть причины, по которой они были так успешны. Все покупают одни и те же инструменты, а те же инструменты неизбежно издают одни и те же звуки. Но если вы создаёте своё собственное оборудование, вы одновременно изобретаете свой собственный звук. Это было важно в то время.
Это также объясняет, почему вы так долго ждали, прежде чем выпустить свой первый альбом.
Что вы имеете в виду? Это заняло всего четыре года. А потом, конечно, нужно было собрать все эти инструменты!
Где вы черпали необходимые знания?
Пошёл в библиотеку, взял и прочитал четыре объёмных справочника по электронике. Там я многому научился. Только я не говорю о книгах, посвящённых синтезаторам. Ничего подобного не было. Это были очень общие книги по электронике. Как заставить работать транзистор? Как сделать печатную схему? И всё в таком духе. Благодаря им я придумал свой метод построения синтезатора. Со временем, конечно, я купил несколько: Minimoog, PPG (который я потом продал), Roland XP 60. У меня даже есть несколько старых машин Syco. Вы когда-нибудь слышали о них? Это один из старейших производителей в Японии. Они выпустили только один настоящий синтезатор. Я помогал создавать его вместе с Исао Томитой и третьим американским консультантом, имя которого я не помню. К сожалению, устройство оказалось не таким удачным, как я надеялся.
Хорошо, но как же Вы добились публикации своей работы? Вам пришлось познакомиться с Клаусом Шульце и людьми из Innovative Communication.
У меня только что родился сын. Его назвали Клаусом в честь Шульце. Шульце даже стал его крестным отцом. Я был его большим поклонником. После его концерта в Grugahalle в Эссене в 1978 году я позвонил ему: «Не хочешь ли ты стать крёстным отцом моего сына?» Он посчитал это потрясающей идеей. Так я познакомился с Клаусом Шульце! Как видите, мой сын сыграл очень важную роль в этой встрече. Позже Шульце приехал ко мне домой, в Аахен. Там он открыл для себя и мои синтезаторы, и мою музыку. Она ему сразу понравилась. И, по совпадению, он как раз основал свой собственный звукозаписывающий лейбл Innovative Communication. Так что мой первый альбом стал и самым первым, изданным на IC.
Речь идёт, конечно же, о Harmonic Ascendant – важнейшей вехе в электронной музыке.
Классика! Я часто это слышу. Но эта пластинка во многом обязана виолончели Вольфганга Типольда, прекрасного инструменталиста, который также играл с Клаусом Шульце [в частности, на альбомах Dune (1979) и Trancefer (1981)]. Я использовал настоящие инструменты: виолончель, гитару, фортепиано; с одной стороны – акустические инструменты, с другой – мои самодельные синтезаторы.
Мне нравится эта последовательность: сначала гитара, потом фортепиано, потом секвенсор.
Восхождение, да. Эта структура может немного напомнить вам Tubular Bells Майка Олдфилда. Ещё один артист, которого я обожал.
Были ли другие?
Can, Pink Floyd. Can были более экспериментальными. Что меня в них вдохновляло, так это, конечно, их собственные изобретения. Например, очень внушительный струнный инструмент, которым они управляли не как гитарой, а как глокеншпилем (ударный музыкальный инструмент в виде набора металлических пластинок, уложенных в определённом порядке на резонаторный корпус. Звук извлекается двумя молоточками), используя большие молоточки. Это хороший пример самодельного инструмента, который уже был электронным. Они могли подключить его к сети и усилить. То же самое можно сказать об Emerson, Lake & Palmer с их органом, или о Deep Purple, которых я открыл для себя задолго до того, как услышал электронную музыку, с их клавишником Джоном Лордом, великим специалистом по органу Hammond. Так я постепенно отошёл от рока и перешёл к электронной музыке, что было обусловлено моим двойным пристрастием к клавишным и экспериментам. При условии, что есть эта экспериментальная сторона. Это можно делать и с гитарой. Может быть, вы помните старую группу The Flock? Они в своё время не стеснялись играть на гитаре с помощью железного стержня. Абсолютно новые звуки всегда завораживали меня.
К сожалению, я не знаю ваших последних записей. Самым последним должен быть New Frequencies vol. 1 в 2010 году.
О, с этим альбомом я хотел исследовать совершенно другое направление. Это немного отдельная серия. Не думайте, что это мой новый стиль. Это просто один из них. Я по-прежнему выпускаю Robert Schroeder Music – электронную музыку, которую вы знаете. New Frequencies – это часть проекта, посвящённого танцевальной музыке. Наконец, я увлекаюсь жанром chillout, который немного спокойнее, предназначен для клубов и отдыха. Возьмём, к примеру, Club Chill.
Какой жанр оказался наиболее успешным?
Я часто меняю своё имя в зависимости от музыкального стиля. Может быть, Вы слышали о моем дуэте Double Fantasy с гитаристом Шарли Бюхелем? Мы выпустили только один альбом в конце 80-х годов, но он имел международный успех. За первый год было продано более 200 000 копий. Он даже попал в американские чарты.
Этот стиль музыки мог и должен был стать мейнстримом. Судя по всему, вы почти сделали это. Как Вы думаете, почему этого не произошло?
Это сработало в основном в США. В то время даже говорили о зарождении нового музыкального жанра – Californian Dreaming. Потом были проблемы с Innovative Communication. У нас был контракт на шесть альбомов. Первый из них имел огромный успех в одночасье. Но звукозаписывающая компания ничего мне не заплатила. Ни цента, несмотря на наш контракт. Я подал на них в суд, и это продолжалось десять лет. В конце концов, я проиграл дело и был вынужден выплатить им целое состояние. Это было ужасно.
Да, но ведь это был не Клаус Шульце, босс, не так ли?
Нет, нет, Клаус Шульце всегда был замечательным. После него в Software наступила эпоха Майкла Вайссера, но он был только партнёром. Настоящим директором был Марк Сакауцки, которому Шульце продал компанию [в 1983 году]. Это была кража, чистая и простая. Он украл у Клауса всё. Понимаете, этот парень был бизнесменом, а мы были просто музыкантами. Нас обокрали, вот и всё. В результате проект Double Fantasy был пресечён на корню. Окончательно!
Сейчас вы работаете с Spheric Music, небольшим звукозаписывающим лейблом, принадлежащим нашему другу Ламберту Рингледжу.
Ах, Ламберт! Он отличный парень! Я познакомился с ним в 2005 году. Он знал, что я покинул этот круг. С 1998 года я прекратил всякую музыкальную деятельность из-за проигранного судебного процесса, который стоил мне не только больших денег, но и всякого желания заниматься музыкой. И вот однажды мне позвонил Ламберт. Он убедил меня вернуться и присоединиться к его лейблу. Так я и поступил. Я не пожалел о своём выборе. Он отличный парень, правда.
Вы когда-нибудь выступаете вживую?
Редко, по крайней мере, в последнее время. Я договариваюсь об участии в фестивале Electronic Circus в Детмольде в сентябре. Но пока не знаю, соглашусь ли. На это есть свои причины. Мои концерты требуют большой логистики. Я играю не один, есть танцоры, гитарист, барабанщик и большое световое шоу. Это стоит больших денег, и мы не можем себе этого позволить в условиях малочисленной аудитории, как это происходит сегодня. В Electronic Circus каждый год бывает около 300 человек, но это всё равно мало, потому что приглашают не только меня: там четыре-пять групп, и каждая хочет получить деньги. Чтобы это работало, им придётся ограничиться одним хедлайнером и одним-двумя артистами поддержки.
А вы думали о приложениях?
Приложения – нет, программное обеспечение – да. В последние годы я много работал на компьютерах, но хочу вернуться к использованию настоящих музыкальных инструментов. Они обладают лучшей динамикой. Компьютеры, как правило, сглаживают звук. Кроме того, пресеты очень хорошо известны. В наши дни каждый может купить дешёвый синтезатор. Поэтому неудивительно, что все делают совершенно одинаковую музыку. А это нехорошо. Где же оригинальность? Каждый должен создавать что-то особенное.
Вы думаете также, как и я: 500 новых записей только в 2016 году, и опять же в очень специфическом сегменте электронной музыки. Это очень много. В результате я уже не уверен, что мне нравится электронная музыка. Она всё больше и больше зависит от машин.
Хммм, так было всегда. Всегда.
Конечно, но компьютеры стали настолько простыми, что практически сами могут создавать «приличную» музыку. Приличную, но бездушную. Теперь уже не вы создаёте свою музыку…
…а тот, кто программирует пресеты. Именно так. Так в чём же смысл? Видите ли, мы музыканты. Мы всё ещё можем играть [он изображает жестикуляцию рукой на клавиатуре]. Когда вы работаете с пресетами, вы берёте на себя чужую работу. Мне это никогда не нравилось. Я до сих пор помню первые сэмплы ударных. Их сделал Фил Коллинз. Вот музыкант, который посвящает целую неделю одному звуку, а весь мир может присвоить его по щелчку пальцев. Но результат никогда не будет таким же хорошим, как у Фила Коллинза. Фил Коллинз хорош. Он создал оригинальные звуки. Мы должны снова научиться держаться за свои инструменты. Мы должны научиться искать свои собственные звуки. Только так можно отличить одного исполнителя от другого.
Знаете ли Вы новое поколение? Например, Кебу, финна, который играл раньше?
Нет. Я узнал о нём только сегодня. Как и большинство номинантов. Но это нормально. Кебу, по крайней мере, один музыкант, который может играть десятью пальцами! Я хорошо знаю Ульриха Шнаусса, он сделал себе имя. Но я нахожу его музыку очень неровной. Иногда она кажется мне невнятной, иногда замечательной.
А как насчёт Вас? Могли бы Вы сказать, что нашли своё звучание? Есть ли у Вас свой стиль?
Я бы не сказал, что у меня есть стиль, но у меня есть элементы стиля. Например, я часто использую бэк-вокал, в частности, вокал PPG, который я использую уже очень давно. Я использую их и сегодня. Это своего рода фирменный стиль. Ещё один компонент – это то, как я аранжирую свою музыку, как я сочиняю свои треки. Я люблю восхождения: аккумулировать треки, аккумулировать треки… а потом тишина! Я просто обожаю её! Это всегда вызывает у меня мурашки. Это мой стиль. Я позаимствовал его непосредственно у Клауса Шульце, в частности, с его альбома Timewind.
Роберт, я надеюсь, что Вы будете выступать в Детмольде в сентябре, и надеюсь, что мы сможем увидеть Ваши знаменитые синтезаторы.
Они у меня дома, и они всегда работают очень хорошо. Если я буду играть, вы их увидите, можете не сомневаться!
Sylvain Mazars
20 марта 2017 года