Композитор и мультиинструменталист из Вены [Австрия] Хайнц Штробль, он же Gandalf, навсегда останется в памяти как один из тех редких исполнителей, которым удалось синтезировать несколько музыкальных традиций, смешать классику и рок, электронику и акустику, Восток и Запад. Пользуясь большим уважением в кругах электронной музыки, настолько, что в 2012 году он был приглашён на церемонию вручения премии Schallwelle, Гэндальф, тем не менее, с годами постепенно отдаляется от техники. Его последний альбом Dreamweaver, вышедший 12 марта 2013 года, полностью основан на акустических инструментах. Альбом послужил поводом для мини-тура, который завершился 7 июля в Линдларе, недалеко от Кёльна. Это возможность оглянуться на более чем тридцатилетнюю карьеру. На интервью присутствовали его сын, перкуссионист Кристиан Штробль, и виолончелистка Мерике Хильмар, которая сопровождала его на сцене в тот вечер.
Кто Вы, Гэндальф? Каким было Ваше прошлое до того, как Вы стали музыкантом, известным под этим именем?
Я всегда занимался музыкой. Я начал играть на гитаре в возрасте двенадцати лет. В четырнадцать лет я попал в свою первую группу The Sanctuaries. Это было в конце 60-х годов. Мы играли кавер-версии хитов «Битлз» как любители, просто для удовольствия. Когда мы выступали в Вене или её окрестностях, нам было очень весело, но у нас не было стремления стать профессионалами. Сам я работал техником в аэропорту Вена-Швехат. Я обслуживал оборудование, ремонтировал радары и радиоустановки.
Что подводит нас к 70-м годам прошлого века.
Да, предыстория… Состав группы постоянно менялся, как и её название. В какой-то момент я начал работать над своими первыми аранжировками, сначала песен других исполнителей, пока не смог написать собственные композиции. Сначала я предложил их группе, но в то время у нас были музыкальные разногласия. Мы ни о чём не договорились. У каждого было своё мнение. В любом случае, та музыка, которая получилась, не была похожа на то, что я задумал вначале. Остальные не хотели отходить от модных образцов, таких как Beatles или Rolling Stones, в то время как я уже начал смотреть в сторону Джимми Хендрикса и психоделического рока. В это трудно поверить, когда слышишь, что я играю сегодня, но это правда! У меня были мощные усилители Marshall, и я играл так громко, что и сегодня иногда слышу их пение в своих ушах [смеётся]. Потом были Pink Floyd, Santana, Genesis, Yes – все эти группы, которые смешивали классические влияния с самыми новаторскими звуковыми экспериментами. Это меня и заинтересовало. Тогда я начал играть не только на гитаре, но и на синтезаторах. Я быстро понял, что это тот путь, по которому я хочу идти.
Вы уже были знакомы с немецкой сценой электронной музыки в то время?
Да, я был знаком. Tangerine Dream, Клаус Шульце: трудно игнорировать таких исполнителей. Но моей основой всегда была гитара. Конечно, я широко использую электронные инструменты, но гитара для меня всегда была основной, и вообще акустические инструменты: акустическая гитара и перкуссия. Я никогда не хотел делать чисто электронную музыку. Собственно, я никогда её и не делал. Я использовал электронику скорее, как источник атмосферы. В любом случае, с самого начала мои произведения были основаны больше на композиции, чем на импровизации. Мой творческий процесс отличается от бесконечных импровизаций и звуковых коллажей, характерных для того, что сегодня известно, как Берлинская школа. Сначала я пишу пьесы на клавишных или разрабатываю тему на гитаре. Только после этого я аранжирую их в студии, с использованием других инструментов. В этом, пожалуй, и заключается реальная разница с электронными музыкантами. У них всё строится вокруг звука, они вдохновляются тембром, который затем адаптируют. У меня же на первом месте всегда были мелодия и гармония.
Как Вы пришли к тому, что подписали контракт с WEA [Warner] на выпуск своего первого альбома?
Это был очень спонтанный шаг. В один прекрасный день я расстался с группой. Я отстранился от всего и начал экспериментировать самостоятельно, с маленьким магнитофоном, несколькими инструментами и очень простым микшерным пультом. «Это», – сказал я тогда, – «тот способ создания музыки, который мне действительно подходит». Я записал кассету на своём тогдашнем восьмидорожечном магнитофоне, и она превратилась в альбом Journey to an Imaginary Land [записан в 1980 году, выпущен в марте 1981 года]. Я сыграл его нескольким друзьям, которые сказали: «Тебе надо пойти и обратиться в звукозаписывающую компанию». Но дело в том, что в то время я жил в Австрии – и живу до сих пор. Но такой музыки там просто не существовало. Мы слушали классическую музыку, народную музыку. Поп-музыка только появилась, но её исполняли в основном местные артисты, то, что мы называли австропоп.
Есть ли связь с немецким Schlager?
Более или менее. В обоих случаях речь идёт о певцах. Но там, откуда я родом, они выражают себя в основном на диалекте Wienerisch, а не на Hoch Deutsch. В то время их стиль уже был ориентирован на поп/рок, но с очень сильным австрийским характером, что затрудняло его экспорт на международный рынок. Или даже дальше, чем южная Германия или немецкоязычная Швейцария. Напротив, я стремился создавать музыку, которую можно было бы использовать во всём мире. С этой точки зрения сочинение только инструментальных произведений было несомненным преимуществом. Но я также привносил различные влияния других культур, таких как кельтская и индийская, а также элементы мировой музыки. Очевидно, это помогло. Поэтому я заглянул на жёлтые страницы в раздел «звукозаписывающие компании». Адрес одной из них оказался как раз по пути моего следования. Я пришёл туда, позвонил в звонок и сказал: «Я только что записал кассету. Может быть, кто-то заинтересуется». Через два дня у меня был контракт.
Это было так просто!
Да! Вот как всё было просто в те времена!
Вы стали профессиональным музыкантом?
Да. Я продержался на своей работе около двух лет. Затем, начиная с 1983 года, я смог посвятить себя исключительно музыке.
Сколько пластинок Вы продали на сегодняшний день?
В общей сложности около миллиона. Это не так много по сравнению с американскими поп-звёздами, но очень много, если учесть, то музыкальное направление, которое я выбрал. Действительно, неплохо.
Сейчас вы сотрудничаете с Real Music.
Калифорнийская звукозаписывающая компания!
Было время, когда у Вас был свой собственный лейбл Seagull Music. Несмотря на этот опыт, почему Вы решили сотрудничать с другой звукозаписывающей компанией?
Я руководил Seagull Music с середины до конца 80-х годов. Но очень быстро у меня сложилось впечатление, что если я буду продолжать в том же духе, то стану на 70% бизнесменом и только на 30% музыкантом. Об этом не могло быть и речи. Поэтому я решил: «Я буду делать музыку, а кто-то другой будет её продавать». Результаты налицо. С Seagull я не смог добраться даже до Соединённых Штатов, а Real Music открывает двери во весь мир. Я не мог этого сделать со своим собственным лейблом.
Значит, ваши пластинки можно купить во Франции?
Теоретически, да. На практике мейнстрим монополизирует всё, я думаю, как во Франции, так и в других странах. Более того, ваши собственные артисты очень успешны. Это то, чего не хватает австрийцам в наши дни. Осознания своей собственной местной сцены. В Австрии по радио, повсюду, вы слышите в основном американских или англосаксонских исполнителей. Во Франции, по крайней мере, есть большая национальная сцена.
Где Вы черпаете вдохновение?
Часто в повседневной жизни. Особенно в природе. Красивые вещи, впечатления, встречи: все эти элементы влияют на мою музыку. В детстве я также слушал много классической музыки. Я до сих пор слушаю некоторые произведения, которые меня особенно восхищали.
У Вас есть классическое образование? Вы посещали какие-нибудь занятия?
Нет, или совсем немного. Но эта традиция всегда естественным образом влияла на мою музыку. С одной стороны, рок и поп, а с другой – классическая музыка и другие культуры.
Сегодня Вас причисляют скорее к музыкантам нью-эйдж. Тем не менее, Вы работали во многих стилях: электронном, симфоническом, даже этническом или традиционном. Как бы Вы описали свою музыку?
О, меня всё чаще и чаще спрашивают об этом. Три года назад я выпустил симфонический альбом Erdenklang und Sternentanz [что по-французски означало бы: звук Земли, танец звёзд. Английская версия называется Earthsong & Stardance], название которого как раз и было призвано ответить на вопрос: «Как я могу описать свою музыку?» И вот какое выражение пришло мне в голову. Моя музыка связана с Землёй благодаря перкуссии и акустическим инструментам, но она также бесплотна благодаря атмосфере, создаваемой электроникой.
В прошлом году к двадцатилетнему юбилею был переиздан в расширенном варианте альбом Gallery of Dreams, который Вы записали со Стивом Хакеттом. Как возникло это сотрудничество с бывшим гитаристом Genesis?
Genesis всегда были очень важны для меня, особенно в тот период, когда я ещё только развивал свою игру на гитаре и искал своё собственное звучание. Стив Хакетт был одним из тех гитаристов, которые очень сильно вдохновляли меня, возможно, потому, что его стиль сильно отличался от других. В то время у меня был голландский менеджер. Не зная об этом, он просто отправил кассету менеджеру Стива. Однажды он пришёл ко мне и сказал: «Я нашёл гитариста, который хотел бы сыграть на твоём следующем альбоме». Я ответил: «Гитариста? Зачем? Я уже записал слишком много гитарных партий». Тогда он спросил меня: «Как насчёт Стива Хакетта?» Я не мог отказать! Ему понравилась моя музыка, и он очень хотел сыграть со мной на моей следующей пластинке. Для меня это сотрудничество стало встречей с моими музыкальными корнями. Последующие концерты с полным составом группы на сцене, с барабанщиком и басистом, привели к тому, что мы стали работать всё больше и больше в направлении прогрессивного рока. Контраст с моими записями был разительным. Вы только что упомянули New Age. С этого момента меня стали относить к неким пересечениям между прогрессивным роком и электронной музыкой, хотя я не чувствовал себя в гармонии ни с одним из этих двух жанров. Проблема в том, что я никогда не чувствовал себя в гармонии ни с одним из этих жанров. Моя музыка никогда не соответствовала какому-то определённому жанру. Всегда есть что-то, что не соответствует. Хорошо быть неклассифицируемым, но в музыкальных магазинах это трудновато. Мои диски можно было найти в корзинах Ambient, Electronic, New Age и даже Pop/Rock. Сейчас всё проще, такой музыки в магазинах уже практически не найти. Большинство ритейлеров, таких как Mediamarkt или крупные дистрибьюторы, сейчас сосредоточены на мейнстриме. Для более специализированных жанров приходится обращаться к Amazon или онлайн-платформам.
Как давно Вы выступаете с этой группой [Гэндальф на фортепиано и гитаре, Кристиан Штробль, его сын, на ударных, и Мерике Хильмар на виолончели]?
Этот молодой человек (он указывает на Кристиана), мой сын, играет в группе уже некоторое время. Да, можно сказать, что теперь мы настоящая группа. Нас трое, и это здорово – быть вместе в дороге. В возрасте 4-5 лет Кристиан уже присутствовал на каждой репетиции. Он мог слушать часами. Но больше всего он наблюдал за барабанами. Очень скоро он мог сказать мне: «Этот парень играет этот пассаж очень плохо», понять, когда игра барабанщика начинает сбиваться. Он мог уловить такие вещи, у него было хорошее чувство ритма. Я хотел, чтобы он брал уроки игры на фортепиано или учился играть на гитаре. Но он выбрал перкуссию и барабаны. И, честно говоря, я рад этому, потому что сегодня со мной работает прекрасный перкуссионист, который всегда придаёт моей музыке нужный темп. В 12 или 13 лет, в начале, а точнее, в середине 90-х годов, он начал время от времени принимать участие в концертах.
Достаточно рано, чтобы сопровождать Вас в туре со Стивом Хакеттом?
Нет, только потом.
Christian Strobl: Эй, я играл на сцене со Стивом!
Это правда. Чуть позже, на концерте 20 Jahre Gandalf, который был посвящён моему двадцатилетию. Кристиан играл на перкуссии, а Стив был одним из специальных гостей. Об этом свидетельствует DVD Live in Vienna [записанный в Вене 16 марта 2001 года и выпущенный на CD и DVD компанией Prudence в сентябре 2008 года].
А как насчёт виолончели?
А, интересно, что в 1990 году на Symphonic Landscapes, моем симфоническом альбоме, Мерике уже была частью оркестра, с которым я записывал альбом. Спустя годы, в 2007 году, когда я искал виолончелистку, она пришла ко мне. С тех пор мы играем вместе.
Последний альбом Dreamweaver кажется специально созданным для этой формации. Почему вы вдруг решили записать чисто акустический альбом?
Эта идея возникла в течение последних нескольких лет. На мой взгляд, из последних достижений в области электроники не получилось ничего по-настоящему нового. Это правда, что синтезаторы теперь полностью цифровые и становятся всё более сложными. Я имею в виду, что в итоге мы возвращаемся к звукам 80-х годов или сэмплируем звуки старинных клавиатур. Всё началось с того, что в 2005 году меня попросили поддержать The Musical Box, кавер-группу Genesis, во время тура по странам Бенилюкса. Я задался вопросом, что я, как разогревающий артист, могу предложить перед таким грандиозным, пышно поставленным шоу. Решение пришло само собой: сделать всё с точностью до наоборот. Выйти на сцену одному, с гитарой и клавишными. Так я и поступил. Я играл один, и это сработало. Группа The Musical Box выступала в залах на 2000 человек, в больших театрах. Я был только на разогреве, но люди молчали и слушали. Я понял, насколько мне нравится играть на акустической гитаре и использовать клавишные в качестве фортепиано, а не синтезатора. Затем я вновь представил Кристиана и его перкуссию. Теперь нас было двое на сцене. Тогда я понял, что передо мной открывается новый путь. С этого момента я не хочу настраивать так много инструментов. Я всегда тратил больше времени на программирование звуков, чем на игру. Сейчас я предпочитаю выйти на сцену, провести саундчек, который длится не более двадцати минут, и затем играть музыку. Такая комбинация – виолончель и перкуссия – облегчает мне задачу. Это очень приятно, потому что у каждого инструмента есть своё место. Особенно перкуссия, которая обеспечивает ритм, а также, в некотором роде, атмосферу.
Возвращаясь к Dreamweaver, да, я действительно хотел написать музыку именно для сцены. Чтобы её можно было исполнять в том виде, в котором она была написана. Некоторые из моих старых произведений хорошо подходят для такой конфигурации, но большинство из них были настолько сложны для аранжировки и продюсирования в студии, что сыграть их в том виде, в котором они были, не представлялось возможным. Теперь же, на концерте, мы можем играть музыку, записанную в студии, именно в том виде, в каком она есть.
Значит ли это, что вы навсегда избавились от синтезаторов? То есть вы больше не будете выпускать альбомы с электронными инструментами?
Я не хочу исключать такой возможности. Может быть, когда-нибудь я окажусь в таком состоянии духа, когда это снова меня заинтересует. В последнее время я подумал, что прошёл полный круг. Мне захотелось попробовать что-то другое, что-то новое.
Сегодняшний концерт – последний в этом году?
Последний в этом году.
Значит, вы что-то задумали!
У меня есть несколько проектов, возможно, в этом году я снова займусь ими, но уже в студии. На этот раз это не новый диск, а саундтрек к документальному телефильму, который будет транслироваться на канале 3SAT. Часть этой музыки может лечь в основу будущего альбома. Но это ещё не решено. Я также готовлю музыку для написанной мною книги, которая должна выйти осенью. Поэтому в ближайшие месяцы я не буду давать концертов. Вместо этого я буду занят сочинением и созданием нового материала в студии.
Sylvain Mazars
16 июля 2013 года